Пять лет детства. Как началось и кончилось рисование

Бабушка считала меня профессиональным ребенком. Таланты мои, а с ними и бабушкины надежды с годами изменялись. В 5 это было фигурное катание, в 6 — музыка, заниматься которой меня дали в срочном порядке, и бабушка была неприятно изумлена, когда сообразила, что медведь мне наступил на ухо еще при рождении.

Позже настало время британского, который я тихо терпеть не могла в главном к тому же поэтому, что осваивать его мне помогала бабушка, изучавшая в школе германский, в институте — французский, а в школьные годы моего папы — к тому же испанский.

Предки привыкли к моим талантам, быстрее, смирились с ними, потому когда пришел черед рисования, папа боролся, как мог.

— Мать! — орал он в трубку. — Мать, ну усвой, ты выдаешь хотимое за действительное! Да? Ну, естественно… да, да… и музыку я помню… и британский. У нее тройка по британскому, какая способность к языкам? А, это мы повинны? И в фигурном катании тоже мы? В четыре года игралась собачий вальс? Ну, тогда естественно… — папа вздыхал, клал трубку на рычаги и какое-то время опасливо на нее косился. Если трубка молчала, означает, бабушка обиделась.

— Мы запускаем малыша? Мы совсем им не увлечены и не развиваем? Мы совершаем грех? — спрашивала мать. Папа кивал. Бабушка была умопомрачительно постоянна в оценке происходящего.

— Не беспокойся, — утешала мать или папу, или меня, или это было элементом аутотренинга. — Все бабушки такие. Им кажется, что их внуки самые превосходные! С детками не вышло, означает, должно получиться с внуками.

— Позвольте, позвольте, что означает, с детками не вышло? — перебивал возмущенно папа, но мать его не слушала:

— У нас очень неплохой, обычный ребенок. Мы им увлечены, и он у нас очень развитый. Правда, ребенок? — продолжала мать. Я кивала.

Ребенок и правда был неплохой. Троечник по британскому, не умеющий пропеть ни одной нотки. Но мне было все равно. Главное, о чем предки даже не догадывались, — бабушка брала мне недлинные пузатые фломастеры в магазине «Чертежник» в Столешниковом переулке. Когда фломастеры переставали отрисовывать, мы с бабушкой вынимали заднюю часть, и бабушка капала на чуток полинявший стержень духи «Красная Москва», а после праздничков время от времени водку, так как в обыденные у нас водка не водилась.

У меня «лежала душа к рисованию». Так бабушка говорила собственной подруге Марье Тимофеевне, пока я, высунув язык, вырисовывала на чертежной бумаге сказочного вида деревья с распростертыми ветками-руками. Я не понимала, что означает «лежит душа», все желала спросить у бабушки, да так и запамятовал.

Вообщем умопомрачительно, почему мои предки так страшились моих открытых бабушкой талантов. Предки спорили. Бабушка молчала. Я отрисовывала. С фломастеров я перебежала на цветные мелки, позже на акварельные краски и гуашь. На предложение дать меня в художественный кружок папа назначил: «А кто будет возить?». И бабушка сдалась.

Я отрисовывала всюду и всегда. И тройка по британскому частично разъяснялась тем, что половину уроков я отрисовывала на оборотной стороне тетради профиль нашей англичанки. У нее был великолепно высочайший пучок из черных волос и очень прекрасная линия шейки с роскошными закорючками волос, случаем потерянными из пучка.

Я молчком столько лет подсознательно визуализировала свою мечту, что она просто не могла не реализоваться. Прав не имела. Я материализовала ее. Выстрадала. Выцарапала пузатыми фломастерами на оборотной стороне школьных тетрадок.

На большой перемене посреди гудящего, как улей, 3-го этажа, спасаясь от преследования вихрастого одноклассника, я влетела по лестнице на спасительный 4-й «взрослый» этаж и… остолбенела. На кабинете рисования, на не так давно побеленной, увлажненной еще двери заместо ожидаемой надписи «Осторожно, окрашено» красовалась картонка в тонюсенькой золотистой рамочке, на которой было написано: «ИЗОСТУДИЯ ГВОЗДИЧКА». И сама гвоздичка была здесь же, малая, распушенная, еще остро пахнущая алкидной краской.

С приходом нового учителя у меня началась новенькая жизнь. Я стала ходить в изостудию. Я ожидала занятий, как праздничка. Ну и ожидать было, фактически, не нужно. Можно было придти в хоть какой денек после уроков — в изостудии не было расписания!

Мы отрисовывали. Мы лепили. Все остатки линолеума после ремонта были собраны для линогравюр. Мы осваивали акварель, пастель и масло. Я прогуливалась с вечно перепачканными пальцами и почему-либо даже волосами, ведь мыть их не было смысла — я проводила в кабинете рисования все перемены. Время от времени просто стояла и смотрела, как работают старшеклассники.

Да будет у каждого малыша хотя бы один таковой учитель, каким был наш учитель рисования Вячеслав Петрович! Он был необычно прекрасен. Даже я в свои неполные 10 это отлично понимала. Прекрасен по-«киношному». Когда мы писали (он не гласил «рисовали», картину пишут, а не отрисовывают, учил он нас), он стоял, сложив руки, и пристально вглядывался в наши восторженно-вдохновенные лица.

Он мог рассердиться, возмутиться, но никогда не орал. И даже глас не увеличивал. А глас у него был умопомрачительно прекрасный, под стать наружности. Мы писали, а он прогуливался по классу и говорил нам истории из жизни живописцев, подходил то к одному, то к другому, помогал тем, у кого не очень выходило. Он гласил: «Ну представьте, что вы величавый живописец! Так и гласите для себя: я величавый живописец, я величавый живописец. И сходу все получится, вот увидите!».

А позже была олимпиада по рисованию. Районная, позже городская. И выставка в фойе кинозала. И на нее приходила моя бабушка. «Ну, что я гласила?!» — было написано на ее лице.

Этюды в не далеком парке. Проливной дождик, под которым мы стягивали куртки и закрывали ими мольберты, а вода текла по волосам, затекала за воротник школьной формы. Дорожки, покрытые ковром из разноцветных листьев. Дрожащая на ветру паутинка. Свинцовая рябь воды с серебряным отливом. Мы смотрели на все это очами нашего учителя. Он учил нас созидать.

А позже рисование кончилось. И началось черчение. А позже изостудия закрылась. Вячеслав Петрович уехал преподавать за границу, а мы до последнего не знали, что он собирается уезжать, и прощание было какое-то сумбурное, поспешное…

Я уже позже сообразила — он не обожал прощаться. «Учись, — произнес он мне, приобняв, — для тебя нужно непременно учиться». Я кивнула молчком, чтоб не зарыдать. То, что нужно обучаться, я слышала каждый денек. Естественно, нужно обучаться, восьмой класс, экзамены…

Наши картины еще какое-то время провисели в коридоре 4-го этажа под надписью «Выставка наилучших работ учеников школы», но в один красивый денек после выходных мы пришли… и узрели полностью белоснежную стенку. Почему-либо краской даже не пахло, и не осталось даже следов от гвоздей, вбитых рукою нашего художника. Картины были свалены в кучу в бывшей изостудии «Гвоздичка», которую школьные уборщицы старательно мыли в четыре руки и две швабры. А мы стояли и с страхом смотрели на кипу листов, под которую затекала грязная водяная лужица…

Все это было ранешней весной восьмого класса. А в мае, перед самыми экзаменами я вдруг сообразила, что желаю отрисовывать. До дрожи. Я желаю написать картину про экзамены! Я их принимала, как праздничек! Я желала уяснить их навечно, навечно. Я втюрилась в их. Даже стихотворение пробовала сочинить.

Отчего это белоснежный цвет
Появился вдруг в волосах?
Отчего плеск белоснежных лент,
Отчего огоньки в очах?

Моя картина светилась от немыслимого количества белоснежных бантов и фартуков с легкими крылышками. Казалось, это не школьницы в наряженных передничках, а стайка бабочек порхает над зеленоватой пришкольной полянкой. Пусть будет много белоснежного цвета, много контрастов, нежности, радости. 1-ые экзамены сродни первому сентября. 1-ое сентября всегда был для меня праздничком…

Хватит заниматься ерундой. Займись суровым делом. Я дописала собственный «Первый экзамен» и удачно сдала все другие. И даже британский. Все почаще я слышала от родителей о ДЕЛЕ, которому нужно предназначить всю свою жизнь. А остальное ЕРУНДА. В жизни не понадобится. Как гипсовая головка либо наливное яблочко из папье-маше. Как парящие над землей белокрылые восьмиклассницы, отправляющиеся на 1-ый собственный суровый экзамен в жизни. Ну, а раз не понадобится, как следовало из логики моих родителей, нечего на ЕРУНДУ время растрачивать.

В наше время ЭТО не профессия. Узнаваемых живописцев в наше время раз, два и обчелся. А человек обязан иметь профессию. Неплохую. Которая для начала обеспечит 105 рублей, позже 110, точно 5-ого и двадцатого, а там видно будет. Может, и 125. Во всяком случае пропасть она не даст. А еще при знании британского… А ТАМ конкурс стршный. А позже куда? В школу преподавать? А выставка в кинозале и 2-ое место на городской олимпиаде ничего не значат.

Я выкатилась в жизнь правильной формы отшлифованным камешком. На гладкую дорожку. С бурного благословения родителей я сделала 1-ое в собственной жизни предательство. Я кинула себя. Я занялась ДЕЛОМ.

…Мать позвонила внезапно, когда мы уже собирались спать. Глас звучал взволнованно.

— Доченька, у Ромки талант! Я показала его картинки одной приятельнице — она разбирается. Это волшебно! С мальчуганом нужно заниматься! Давайте отдадим его в художественную школу. Я уже все выяснила, во Дворце пионеров и школьников…

А кто будет возить? А кто будет забирать? С детками не вышло, означает, должно получиться с внуками? А ребенок обычный, неплохой. Правда, ребеночек?

А ребенок-то на поверку вправду оказался обычным… по другому почему все осталось за дверцей сейчас уже не имеющейся изостудии с прекрасным заглавием «Гвоздичка»? Почему в моей сегодняшней жизни не осталось места для кисточки и мольберта? Игра в величавого художника, слова-заклинания. А если б… Если что?

Ромка спал, уткнувшись носом в подушку. Щека испачкана в краске. Как это я не увидела, когда укладывала его спать? Забавные рыжие вихры торчат в различные стороны. Как у той девченки, которая закрывала курткой мольберт от дождика, а дождевые капли струились по рыжеватым волосам.

Леля приехала на другой денек к вечеру. Леля — художница. Реальная! И троюродная сестра моего супруга. Всю жизнь занимается конкретно ЕРУНДОЙ — оформляет книжки. Леля приезжает в Москву время от времени на выставки, время от времени за заказами. Она художник-график, может, не отрывая пера от бумаги, нарисовать необычный силуэт. Я смотрела ее картинки, а сердечко сжималось: любопытно, а я так могу? Леля рассеяна и задумчива. Заместо мольберта при ней большущая кожаная папка, немного заляпанная пятнами краски. Леля не знает, что я желала стать художником. Ну и для чего? Я инженер. У меня полностью сносная работа, не имеющая ни к рисованию, ни даже к черчению никакого дела. Все, как папа обещал… 110, 115, сейчас у меня уже 125 плюс квартальные.

«Не бывает не профессиональных людей, бывают люди, которые занимаются не своим делом». Этот афоризм изрекла вчера вечерком моя мать. Услышала, наверняка, по телеку. Либо прочла в какой-либо научной педагогической статье, которые начала штудировать, как перебежала в статус бабушки.

Сейчас я решила побеседовать с Лелей, показать ей Ромкины картинки. Мамина разбирающаяся знакомая — это, естественно, отлично, но художница Леля все-же лучше. Будем собирать представления. Леля пила на кухне чай и звучно ругала моему супругу выставку известного художника, которую только-только посетила.

Я пошла находить Ромкины картинки. Находила Ромкины, а отыскала к тому же свои. На обложке надпись: «Гвоздичка». Папочка тоненькая, и в ней не хватает «Осени», украшавшей коридор 4-го взрослого этажа нашей школы и вероломно оставленной мною на заляпанном полу бывшей изостудии. В папке 5 лет. 5 лет моего юношества. 5 лет жизни. Пруд около дачного дома. Медведь-гора в Гурзуфе. Денек был горячий, и к вечеру у меня обгорели плечи, и мать мазала их кефиром. Окно. Свеча на подоконнике. Подтаявшая, вся в рытвинах стекающего воска. Фитиль — слеза невидимого глаза. Прекрасный Володя из 9 «Б» в тот денек пошел провожать мою подругу. А вот и тот, спасенный от дождика в парке около школы. Серебристая гладь прохладной сентябрьской воды. «Рисуем, ребятки, на данный момент дождик пойдет».

Леля за моей спиной появилась в один момент. Взяла из моих рук листы, длительно рассматривала.

— Слушай, а классно, — произнесла она в конце концов мне, замершей от ожидания. — А почему ты не пошла обучаться? Ну ты даешь… Я в этом возрасте так не отрисовывала… А этот вообщем расчудесный, — она взяла в руки белоснежных бабочек-восьмиклассниц.

Лучше бы она нужно мной посмеялась. Обозвала все мои картинки. Лучше бы я ей их вообщем не демонстрировала! Жила бы, прогуливалась на работу, получала бы далее свои 125 плюс квартальные. И только время от времени, смотря на осенний парк в ожидании автобуса, молчком прикидывала, какие бы краски я смешала для цвета листвы.

Через неделю мы с Ромкой пошли к Лелиному знакомому художнику. Ромкины картинки лежали рядом с моими плечо о плечо. Его — в новейшей белоснежной папочке, мои — в старенькой с обтрепанными уголками.

Живописец совсем был не похож на Вячеслава Петровича, как я его почему-либо представляла. Он был небольшой, кругленький, с глазами-рыбками, плавающими в круглых очках. Он длительно рассматривал Ромкины картинки, кивал головой и как-то удивительно причмокивал губками. Свою черную папочку с затрепанными уголками я положила рядом. Будем собирать представления.

— О, у вас есть еще! — обрадовался почему-либо живописец. Я отвернулась к окну. Мне было постыдно, но я беспокоилась больше, чем когда он смотрел Ромкины картинки. Живописец шелестел листами за моим плечом. Аккуратненько сложил их в папки: мои — в Ромкину, Ромкины — в мою. Только веревочки завязывать не стал.

— Да, — произнес он. — Ваш отпрыск для собственного возраста отрисовывают отлично. Для тебя нравится отрисовывать, мальчишка?

Ромка смущенно приподнял плечи и заговорщицки произнес:

— Очень.

Живописец достаточно хмыкнул.

— Нужно заниматься. Кружок в Доме пионеров он очевидно перерос. Я дам вам адресок художественной школы, расчудесная школа! Очень высочайший уровень преподавания! Туда, правда берут с 8 лет, но вашего мальчугана возьмут точно. Они делают исключения для профессиональных деток. Сможете сослаться на мою рекомендацию, но, думаю, не пригодится. А вот 2-ая папка… Скажите, кто это отрисовывал? Вы?

Я молчала. Смущенно пожала плечами и очень тихо произнесла, совершенно как Ромка:

— Нет, не я. Ребенок знакомых. Они просили показать.

— Ну да, для вашего мальчугана это очень взросло. Передайте родителям, что их ребенок одарен! Очень одарен! Видите, я даже не скуплюсь на похвалы. Если желают, могут зайти ко мне, я им повторю то же самое! И нужно торопиться. Сколько ребенку лет? 15? 16? И что любопытно — видна школа. Он либо она кое-где занимался?

Я пожала плечами. Не гласить же: в изостудии «Гвоздичка», на 4-м этаже издавна уже разрушенной и отстроенной поновой школы…

— Я не пророк, но при определенных усилиях — я про занятия — из малыша может выйти хороший живописец! Нужно заниматься, и заниматься серьезно!

Я сгребла папки со стола и повела Ромку к выходу.

— Спасибо большущее вам, — заученно произнесла я. — Извините, что отняли столько времени!

— Да о чем вы, — расплылись в ухмылке глазки-рыбки, — я получил наслаждение. Ну и Леля просила, а я всегда рад ей посодействовать. Послушайте, — он перехватил мой взор. — а это точно отрисовывал ребенок ваших знакомых?

— Точно. Это отрисовывал ребенок. И, наверняка, он вправду был одарен, — я гласила на удивление верно и звучно. А слово «был» проговорила про себя…

Мы вышли из подъезда древнего дома. Близился полдень, от мокроватого асфальта после дождика подымался легкий парок, обещая горячий денек. Стайка голубей поднялась над сверкающей на солнце крышей. В кармашке у меня лежала магическая бумажка с адресом художественной школы, где моему ребенку предстояло обучаться.

А ребенок прыгал рядом на одной ножке, выплескивая скопленную за время ожидания у художника энергию. И лишь на секунду тормознул и спросил: «Мам, ты чего — плачешь? Нет? Точно?» и, не дождавшись ответа, запрыгал далее, дальний от всех земных хлопот.

YaMarusya

Аналогичные записи: Комментирование на данный момент запрещено, но Вы можете оставить ссылку на Ваш сайт.

Комментарии закрыты.